Joker (joker000) wrote in orden_z_flaga,
Joker
joker000
orden_z_flaga

Categories:

Бэтман Аполло: Дракула.

Мы подошли к свече. Огонек дрогнул, словно где-то неподалеку открылась дверь, и я увидел в дальнем конце зала второе пятно света.
В нем стояло чрезвычайно странное существо.
Это был высокий и худой юноша журавлиных пропорций. На его голове поблескивал сложный головной убор – что-то среднее между золотой митрой и высоким шлемом. В руке он держал тонкий золотой посох. На его запястьях и предплечьях мерцали разноцветными камнями тонкие браслеты, а на груди висела гирлянда желтых цветов. Из одежды на нем была только оранжевая набедренная повязка. Но самым странным был цвет его кожи.
Небесно-синий.
В его внешнем облике совершенно точно не было ничего общего с бородатым господином, которого я видел на портретах.
– Харе Кришна, – прошептала Гера.
Она была права. Дракула (если это был он) больше всего походил на Кришну с обложки одной из тех книг, которые раздают в переходах адепты Бхагавад-Гиты.
Я подумал, что Бальдр с Локи, заряжавшие мой вампонавигатор, все перепутали – или просто украли моего комара, заменив его чем-то непонятным.
Но синий незнакомец приветливо кивнул нам и пошел в нашу сторону, через каждые несколько шагов останавливаясь, чтобы зажечь от своего золотого посоха невидимую свечу.
Он просто касался им какой-нибудь точки в темноте, и там появлялся огонек. Потом становился виден подсвечник, и из мрака появлялся небольшой сегмент освещенного пространства.
Чем больше свечей он зажигал, тем светлей делалось вокруг. Но в этом было какое-то фокусничество. Дракула касался невидимых свечей с такой точностью, что мне стало казаться, будто он создает их на пустом месте – мало того, их желто-синие огоньки не освещают скрытое в темноте, а, словно крохотные проекторы, рисуют его сами.
Я вспомнил про свет сознания, оживляющий анимограммы. Теоретически его источником в этом опыте был я, а все остальное являлось просто моими тенями. Но граф Дракула был необычным вампиром. Неясно было даже, покойник он или нет. Я не мог с уверенностью сказать, кто здесь анимограмма, а кто ныряльщик. Следовало быть начеку.
В зале стало почти светло – теперь я видел глубокие кожаные кресла, камин, два массивных письменных стола, ковры на полу, диваны и книжные шкафы вдоль стен. Это была обстановка английского manor house. Собранные здесь вещи были разделены такими объемами пространства, что зал казался почти пустым. И – по этой самой причине – невероятно роскошным: ведь о преуспеянии в наши дни свидетельствуют не столько собранные в человеческом жилище материальные объекты, сколько расстояния между ними. Даже в обычных бетонных сотах пустое место стоит куда дороже того, чем его заполняют, включая людей…
Но волнение не дало мне додумать эту мысль – граф подошел совсем близко. Вблизи он выглядел очень юным – у него еще не росли усы. Его тело казалось вылепленным из синей глины.
Оказавшись возле нас, он остановился и разжал руку, в которой держал посох. Вместо того, чтобы упасть на пол, посох сложился в воздухе и превратился в язычок голубого огня, который ярко сверкнул перед его ладонью и исчез.
Дракула опустил руку и сказал:
– Здравствуйте, господа. Меня вы, вероятно, знаете, раз пожелали увидеть. А как ваши имена?
– Рама Второй, – ответил я.
– Гера Восьмая, – сказала Гера.
Коротко глянув на меня, Дракула уставился на Геру.
– Вы, кажется, не просто Гера Восьмая…
– Я отвечаю за то, что ее путешествие будет безопасным, – торопливо вмешался я. – Мы осмелились навязаться к вам в гости, зная о вашем гостеприимстве и великодушии…
– Вы – Кавалер Ночи? – спросил он.
– Да, ваше сиятельство.
Мне показалось, что в его глазах мелькнуло понимание и грусть. Он улыбнулся.
– Не называйте меня «сиятельством», – сказал он. – Это было очень давно. Теперь я не граф, а бог.
– Как тогда к вам обращаться?
– Саду, – сказал он.
– Саду? – переспросила Гера. – Это, кажется, обращение к индийскому аскету?
– И самое подходящее обращение к богам, поверьте.
Дракула указал на два стоящих рядом кресла.
– Садитесь, прошу вас.
Мы с Герой опустились в кресла. Дракула сел на ближайший письменный стол и сложил ноги в безупречный лотос.
– Вы бог в каком смысле, саду? – спросил я. – Вампиры ведь тоже считают себя богами.
– Вампиры носят имена богов, – сказал Дракула. – Но это придуманные людьми имена. Настоящие боги совсем другие. Я действительно стал одним из них. Хоть и по довольно неожиданной причине.
– Не будет нахальством спросить, по какой? – спросил я. – Если мы, конечно, поймем.
– Поймете, – улыбнулся Дракула. – У тебя ведь есть привычка висеть в хамлете?
– Конечно.
– И сколько ты проводишь там каждый день?
– Прилично, – сказал я. – Наверно, часа два. Иногда больше, когда дел нет. В общем, как могу… Кстати сказать, саду, если я зависаю в хамлете слишком надолго, меня приводят в себя ваши слова. Это от прежнего хозяина осталось. Я столько раз их слышал, что запомнил наизусть… «Ни о чем я так не жалею в свои последние дни, как о долгих годах, которые я бессмысленно и бездарно провисел вниз головой во мраке безмыслия. Час и минута одинаково исчезают в этом сероватом ничто; глупцам кажется, будто они обретают гармонию, но они лишь приближают смерть… Граф Дракула, воспоминания и размышления…»
– Ложная цитата, – сказал Дракула. – Я никогда не жалел ни об одной минуте, проведенной в хамлете. Но вампиры не афишируют мою подлинную историю. Это не в их интересах.
– А почему вашу историю скрывают? – спросила Гера.
– Потому, что она не похожа на миф о Дракуле. Который состоит из бесконечных цитат, где изложена, если угодно, идеология вампиризма. Иные из этих выражений действительно принадлежат мне, но большинство просто выдуманы. Этот миф – важнейшая опора вампирического уклада, фундамент вампоидентичности. Для вампиров Дракула – примерно то же самое, что Джеймс Бонд для англосаксов. Вампир-победитель, собравший в себе лучшие национальные черты, символический чемпион, безупречный образ. Правда не нужна никому.
– А что в вашей жизни нужно скрывать?
– Дело не в событиях моей жизни, – сказал Дракула. – Дело в тех выводах, к которым я пришел. В том, что я понял про природу людей и вампиров.
– И что же это?
– Вампир – вовсе не тайный владыка планеты и бенефициар всех существующих пищевых цепочек. Вампир – это жалкое существо, целиком погруженное в страдание. И от людей его отличает лишь то, что его страдание интенсивней и глубже. Люди и вампиры – не скот и его хозяева. Это просто братья по несчастью. Рабы-гребцы и рабы-надсмотрщики на одной и той же галере.
– Как вы пришли к такому выводу? – спросила Гера.
– Постепенно, – ответил Дракула. – Началось, конечно, с зависаний в хамлете. Мы все этим грешим, но я зависал в нем не просто на несколько часов. Я мог провести там несколько недель, месяц… Странное безмыслие, где полностью исчезают время, тело и ощущение себя, было самым отрадным в моей жизни. Из-за этого я даже не всегда находил время, чтобы грешить с женщинами. И я задумался – что же происходит в хамлете? Я стал исследовать этот вопрос.
– Каким образом?
– Перво-наперво я попытался понять, с чем связано состояние безмыслия, которого достигает вампир. Я решил выяснить, вампирическое это переживание или человеческое.
– Конечно, вампирическое, – сказала Гера. – Человек может висеть вниз головой сколько угодно – но ничего кроме головной боли из этого не выйдет.
– Правильно, – согласился Дракула. – Поэтому я попытался войти в то же состояние не как вампир, а как человек. То есть не свисая с жерди вниз головой, а сидя на земле головой вверх. И после многолетних опытов с медитативными практиками разных религий мне это удалось. Людям уже много тысяч лет известно то состояние, в которое вампир приходит в хамлете. Они называют его «джаной».
Поддержать разговор на букву «Д» я не был готов.
– Джана? – спросила Гера. – Никогда не слышала.
– Это состояние крайней сосредоточенности, или поглощенности, которого достигает созерцатель. Его, например, практиковал исторический Будда – как до своего просветления, так и после. И это одна из немногих вещей, которые про него известны. Вы хорошо знаете, что это. Происходящее с нами в хамлете – это нечто среднее между третьей и четвертой джаной. Но вампиры и люди входят в поглощенность по-разному. Нам для этого достаточно просто повиснуть вниз головой, и магический червь, контролирующий мозг, сам приводит вампира в абсорбцию. Мы перестаем ощущать тело уже через несколько минут после того, как повисаем на перекладине. А человеку нужно долго, иногда не один десяток лет, тренироваться в концентрации. И то не факт, что он научится достигать джан. Но итог примерно один и тот же – и человек, и вампир приходят в состояние тончайшего блаженства, потому что личность со своим клубком мыслей и проблем куда-то исчезает…
Это было похоже на правду.
– Мало того, – продолжал Дракула, – я понял, что и во время второго нашего таинства – Красной Церемонии – происходит то же самое. Когда вампир переживает действие баблоса, полностью исчезает тот, с кем это происходит. Все остается, а вас в этом нет, и это прекрасно… То, что мы считали собой и другими – лишь легкая рябь на создавшем нас океане бытия…
Слова Дракулы идеально передавали мой собственный опыт.
– Из всего перечисленного следовал странный вывод. Оказывается, высшую радость вампиру приносит не его скрытая власть над людьми и их миром, а возможность на некоторое время исчезнуть. Избавиться от самого себя. То же самое в полном объеме относится к людям. Причем не только к впадающим в джану медитаторам, но и к самым простым обывателям, ложащимся вечером спать…
Он опять был прав. Мне и самому это приходило в голову. Свешиваться с перекладины в хамлете было почти так же приятно, как укладываться спать после тяжелого дня. Расслабляло и радовало предвкушение, что вот прямо сейчас, через минуту или две, все проблемы исчезнут и на их месте не появится никаких новых…
– Это меня поразило, – продолжал Дракула. – Я задал себе вопрос – что же такое мое «я», если избавление от него даже на короткий срок ведет к такому блаженству? И я узнал ответ. Но на это ушла почти вся моя жизнь. Мне было очень, очень сложно…
– Почему? – спросила Гера.
– Дело в том, что у нас, вампиров, есть ложное чувство всемогущества. Мол, достаточно щелкнуть языком, и любое человеческое переживание будет нашим.
– А разве это не так?
– Нет, не так, – сказал Дракула. – Это касается только тех переживаний, которые мы регистрируем как нечто новое, острое и интересное. А самые глубокие из человеческих переживаний связаны как раз с отказом от погони за стимуляцией чувств. Они для нас практически невидимы.
– Вы говорили, что все выяснили про «я», – напомнил я. – Что же именно?
– Это я сама знаю, – сказала Гера. – И не надо объяснять. «Я» – это то, что я чувствую прямо сейчас…
Дракула поглядел на нее с интересом.
– Если вы думаете, что я совсем дурочка, то зря, – продолжала Гера. – Вы Раману Махарши читали, саду? Есть истинное «я» и ложное «я». Ложное «я» – это эго. А истинное «я» – это сознание. Оно вечно.
Дракула закрыл глаза – и мне вдруг показалось, что он глядит на нас другой парой глаз – выпуклых и синих, без зрачков. Это был страшноватый взгляд.
– Девочка, – сказал он, – во-первых, запомни, что никакого «сознания» не бывает. Во всяком случае, самого по себе. Бывает регистрация различных феноменов нервной системой. Это процесс, в котором каждый раз участвует много элементов. Нечто вроде костра, для которого обязательно нужны дрова и воздух. Костер определенное время горит и потом гаснет. От одной головешки можно зажечь другую. Но нет никакой «огненной стихии» или «элемента огня». Есть только конкретные, как сказал бы пожарный, случаи временного возгорания. И это относится как к Вечному огню у вас на Красной площади, так и к абстрактной идее огня в твоей голове. Все имеет причину, начало и конец. Понятно?
Гера сделала странное движение плечами – то ли соглашаясь, то ли просто стряхивая с себя слова Дракулы.
– А во-вторых, то «я», которое ты чувствуешь прямо сейчас, возникает лишь на тот самый миг, который ты называешь «прямо сейчас». Но в течение своего краткого существования это «я» уверено, что именно оно было и будет всегда. Исчезает оно незаметно для самого себя. И после его исчезновения не остается никого, кто мог бы заметить случившееся.
– «Я» никуда не исчезает, – сказала Гера. – Оно есть всегда.
– Большую часть времени, – ответил Дракула, – никакого «я» вообще нет. Его нет ни во сне, ни когда вы ведете машину по трассе, ни когда вы занимаетесь размножением. Оно возникает только в ответ на специфические запросы ума «Б» – что «я» по этому поводу думаю? Как «я» к этому отношусь? Как «я» должен поступить? И каждое новое «я», возникающее таким образом на долю минуты, уверено, что именно оно было всегда и всегда будет. Потом оно тихо исчезает. По следующему запросу возникает другое «я», и так до бесконечности. Все, что случается с нами в жизни – происходит на самом деле не с нами, а с настоящим моментом времени. Наши «я» – это просто его фотографии.
– Но мы же помним себя, – не сдавалась Гера. – Вот эта память и есть наше «я». Мы помним, какими мы были.
– Сказать, какими были прежние «я», невозможно, – сказал Дракула. – Память о них отредактирована. Человек является только своим мгновенным «я». И в его существовании есть большие интервалы, когда это «я» просто отсутствует, потому что в нем нет необходимости для выживания физического тела. Эти паузы ничем качественно не отличаются от смерти. Именно поэтому поэты говорят, что смерти нет. Когда человек думает – «я кончусь», «я умру» – кончится только эта мысль. Потом будет другая, потом третья. Или не будет. Вот и все.
– Почему тогда никто этого не понимает? – спросил я.
– Потому что понимать некому. Как мгновенное «я» может понять свою зыбкость, если в его распоряжении каждый раз оказывается вся телесная память? Оно решает, что все запечатленные там события происходили именно с ним. На первый взгляд, это логично – раз оно помнит, значит, оно было всегда. Но на самом деле…
Дракула задумался.
– Что? – спросил я.
– Это как если бы голем, созданный для визита в библиотеку, считал, будто ходил в поход с Александром Македонским, потому что ему на полчаса выдали книгу Арриана «Поход Александра». С этим големом просто нет смысла спорить – спор выйдет длиннее, чем вся его жизнь. У множества хаотично возникающих «я» есть только одна общая черта – каждое имеет уверенность в своей длительности, непрерывности и, так сказать, фундаментальности. Любое моментальное существо убеждено, что именно оно было вчера и будет завтра, хотя на деле его не было секунду назад – и через секунду не будет опять.
– Вы хотите сказать, что наши «я» вообще друг с другом не связаны?
– Почему. Можно сказать, эти «я» наследуют друг другу. Как бы передают отцовский дом сыну. А иногда и случайному прохожему. Но каждому жильцу кажется, что он жил в этом доме всегда, потому что он действительно жил в нем все свое короткое «всегда». И таких Иванов Денисовичей, Рама, в каждом твоем дне больше, чем дней в году…
Кажется, фраза про Ивана Денисовича была цитатой из Чехова. Но особого смысла в ней не было – Дракула скорей всего приводил пример из нашей локальной культуры просто из галантной вежливости.
– Но ведь у всех людей есть устойчивые повторяющиеся состояния, – сказал я. – То, что мы называем «маршрут личности»! Это знает любой вампир, который заглядывал в чужую душу.
– Правильно, – согласился Дракула. – Возникающие в одном и том же доме бесконечные личности просто в силу его архитектуры постоянно ходят по одному и тому же маршруту. Все машины, которые едут по Оксфорд стрит, едут именно по Оксфорд стрит, а не по Тверской улице. И за окнами у них одинаковый вид. Но это разные машины, Рама. Хотя ты прав в том, что разница между ними невелика. Наши «я» цикличны и зависят от пейзажа. Они так же мало отличаются друг от друга, как бесконечные поколения амазонских индейцев или тамбовских крестьян. Массовые убийцы рождаются в человеческих умах достаточно редко. Но зато их долго помнят. Хотя, конечно, полицейские ловят и отдают под суд уже кого-то совсем другого.
– Значит, мы заняты самообманом? – спросила Гера. – И люди, и вампиры?
– Я не стал бы называть это самообманом, потому что здесь нет обманутого. Но на этом механизме основано большинство свойственных человеку заблуждений насчет «себя» и «мира». Попытка пробудиться от такого состояния и есть суть древних духовных практик. Но сделать пробуждение устойчивым сложно по довольно комичной причине. Надолго понять, что в человеке нет настоящего «я», некому. Любое «я», которое это понимает, через миг сменяется другим, которое об этом уже не помнит. Или, еще смешнее, уверено, что помнит – и считает себя просветленным «я», которое теперь может преподавать на курсах «познай себя».
– Так можно проснуться или нет? – спросил я.
– Просыпаться некому. Это и есть то единственное, что понимаешь при пробуждении.
– А потом? – спросила Гера.
– Как правило, засыпаешь снова. В мирской жизни есть только зомбический транс, бесконечная череда ложных самоотождествлений и смерть…
Гера угрюмо молчала.
Я давно заметил, что женщины терпеть не могут болтовни о нереальности человека. Может, в силу своей биологической функции? Они ведь рожают детей, а это тяжелое болезненное занятие делается еще и довольно глупым, если вокруг одна иллюзия. Но раньше я не знал, что эта женская черта характера сохраняется даже в лимбо.
Я почувствовал, что мне пора вмешаться в разговор.
– Вы говорили, что решили исследовать природу и назначение «я», – напомнил я. – С природой, допустим, ясно. А в чем тогда его назначение?
Дракула повернулся ко мне.
– Я задал себе этот же вопрос, – сказал он. – Зачем возникают все эти бесчисленные мгновенные «я»? Чем они заняты?
– И что же вы выяснили?
Дракула вздохнул.
– Они заняты тем, Рама, что страдают, испытывая ту или иную форму неудовлетворенности. И стремятся ликвидировать эту неудовлетворенность. «Я» никогда не находится в покое. Оно всегда борется за свое счастье. Именно для этой борьбы оно и появляется каждый раз на свет.
– Правильно, – согласилась Гера. – Все классики-гуманисты утверждали, что природа человека заключена в постоянном поиске счастья.
– Но есть закон Гаутамы, – сказал Дракула, – открытый двадцать пять веков назад. Когда никаких классиков-гуманистов еще в проекте не было. Он гласит: «любое движение ума, занятого поиском счастья, является страданием или становится его причиной».
– Это неправда, – сказала Гера. – Радость жизни как раз в движении к счастью. От плохого к хорошему. Если бы мы не хотели хорошего, его бы просто не было в жизни. А оно есть. Разве нет?
Дракула усмехнулся.
– Хорошее, плохое. Кто назначает одни вещи плохими, а другие хорошими?
– Ум «Б», – сказал я.
– Именно. А зачем, по-вашему, он это делает?
Я пожал плечами.
– Объясните.
– Объясняю, – ответил Дракула. – Фигурально выражаясь, мы можем использовать свой ум двумя способами. В качестве молотка – и в качестве компаса.
– В качестве молотка? – спросил я. – Это что, головой гвозди забивать?
– Зачем головой. Если человек хочет забить в стену гвоздь, он представляет себе это действие в уме, а затем осуществляет его на практике. При этом он использует ум просто как рабочий инструмент – примерно как молоток…
Дракула перевел глаза на Геру.
– А вот если человек «ищет счастья», – продолжал он, – то он использует ум как компас. Стрелки которого показывают «плохое» и «хорошее», «счастье» и «несчастье». Именно в этом заключена причина всех проблем. Вы Боба Дилана слушаете? Он совершенно гениально сформулировал: «Every man’s conscience is wild and depraved – you cannot depend on it to be your guide, when it’s you who must keep it satisfied»… Понимаете? Это сумасшедший компас, который вы должны постоянно питать своей кровью. Ум устроен так, что страдание возникает в нем неизбежно.
При слове «кровь» Гера поморщилась.
– Почему? – спросила она.
– Потому что он занят поиском счастья. А ум, гонящийся за счастьем, может двигаться только в сторону сотворенного им самим миража, который постоянно меняется. Никакого «счастья» во внешнем мире нет, там одни материальные объекты. Страдание и есть столкновение с невозможностью схватить руками созданный воображением фантом. Что бы ни показывал этот компас, он на самом деле всегда указывает сам на себя. А поскольку компас в силу своего устройства не может указать на себя, его стрелка все время будет крутиться как пропеллер. Зыбкие образы счастья созданы умом – а ум, гонящийся за собственной тенью, обязательно испытает боль от неспособности поймать то, чего нет… И даже если он ухитрится поймать свое отражение, через секунду оно уже не будет ему нужно.
– Мы как-то скачем с одного на другое, – сказал я. – Скажите, «я» и ум – это одно и то же?
– Да, – ответил Дракула, – конечно. «Я» возникает в уме. Или можно сказать, что ум становится этим «я». Ум «Б», как ты правильно заметил. Ум, опирающийся на язык и создающий человеческие смыслы и цели.
– Но если никакого «я» нет, выходит, никакого ума тоже нет?
К моему удивлению, Дракула кивнул.
– Именно. Никакого ума, отдельного от этой погони за счастьем, не существует. Сам ум и есть эта погоня. Нечто, возникающее на миг лишь для того, чтобы погнаться за собственной тенью, испытать страдание от невозможности ее догнать, а затем незаметно для себя исчезнуть навсегда. Следующий ум будет гнаться уже за другой тенью – и страдать по-другому. Но исчезнет он точно так же незаметно, как бесчисленные умы, возникавшие до него.
– У вас получается, – нарушила молчание Гера, – что ничего на самом деле нет, но все невыразимо страдает.
– Так оно и есть, – согласился Дракула с безмятежной улыбкой. – Лучше не скажешь.
– Никто из вампиров с этим не согласится, – сказала Гера. – Даже люди, которые чего-то достигли, не согласятся. И скажут, что они еще как есть и при этом вполне счастливы.
– Ну, мало ли кто что скажет, – махнул рукой Дракула. – Вампиры закомплексованы настолько, что уже много веков не позволяют себе свободно думать. А люди этого вообще никогда не умели. Мало того, сегодняшний рыночный этикет требует от продавца рабочей силы все время улыбаться под угрозой увольнения. Люди не понимают, что постоянно кричат от боли. А если кто-то и поймет, он даже самому себе не решится признаться в таком глубоком лузерстве.
– Как это люди не понимают, что кричат от боли?
– А как они могут понимать? Люди не помнят, что с ними в действительности происходит минута за минутой, потому что у них нет привычки наблюдать за собой. И каждая новая личность не помнит ту, которая страдала на ее месте три минуты назад. Люди настолько глубоко погружены в страдание, что научились считать «счастьем» тот его уровень, когда они еще способны растянуть лицо в требуемую приличиями улыбку. Человек вынужден ломать этот идиотский спектакль даже в одиночестве, поскольку в его внутреннем измерении нет вообще ничего кроме контролирующих его мысли и эмоции социальных имплантов, которые он с детства принимает за себя…
Я чувствовал, что Дракула начинает не на шутку злить Геру, словно он постоянно оскорблял самый сокровенный слой ее сознания – уже не женское, а нечто еще более глубинное, великомышиное. Следовало повернуть разговор в более спокойное русло.
– Многие религии считают, что в людях есть нечто глубинное и неизменное, – сказал я. – Душа. Которая переживает разные настроения и состояния, но в целом предназначена для вечности.
Дракула кивнул.
– Ага. Вот, например, у нас есть устройство, которое мы называем «воздушный шар». Мы предполагаем, что его задача – полететь к небу. Но вместо этого оно год за годом исправно стрижет газон. А остальное получается не очень. В таком случае резонно предположить, что перед нами на самом деле газонокосилка, разве нет?
– Хорошо, – сказал я. – Но зачем существует эта газонокосилка? Зачем нужна эта постоянно сочащаяся страданием иллюзия в самом центре человеческого бытия?
Дракула поглядел на меня с некоторым, как мне показалось, недоверием.
– Ты разве еще не понял? – спросил он.
Я отрицательно покачал головой.
– Я знаю, куда он клонит, – сказала Гера. – Он хочет сказать…
– Страдание, сочащееся из иллюзии, и есть наша пища, – сказал Дракула. – Вернее, теперь уже ваша пища. Вампиры питаются не неким абстрактным «агрегатом М5», как вы это политкорректно называете. Они питаются болью. По своей природе агрегат «М5» является страданием, которым кончается практически любой мыслительный акт ума «Б».
– Но нас учат, что агрегат «М5» – это то же самое, что деньги, – сказал я растерянно.
– Правильно, – согласился Дракула. – А деньги – это то же самое, что боль. Они имеют одну и ту же природу. Люди всю жизнь корчатся от боли в погоне за деньгами. А иногда могут ненадолго откупиться от страдания с их помощью. Что же это тогда еще?
– Я не могу поверить… – начала Гера.
Дракула поднял ладонь, словно прося ее не трудиться.
– Вампиры никогда не любили говорить о том, что они питаются человеческим страданием. Но в наши дни они дошли до того, что даже запрещают себе это понимать. Они уверяют себя, что питаются просто неким специфическим продуктом ума «Б», который называют то агрегатом «М5», то «баблосом». Но разве содержимое коробки зависит от ярлыка? Баблос и есть концентрированное человеческое страдание. Вся гламуродискурсная вампоэкономика, которой учат молодых вампиров, существует только для того, чтобы не называть лопату лопатой. Это просто фиговый листок, скрывающий неприглядную истину.
– Это звучит почти как blood libel, – сказала Гера. – Не знай я, что передо мной сам Дракула…
– Я называю вещи своими именами, – ответил Дракула. – И рассказываю о своей духовной эволюции так, как она происходила. Если вам не интересно, я могу замолчать.
– Нам интересно, – сказал я. – Продолжайте, пожалуйста.
– Когда я понял, что человек – это просто фабрика боли, я задумался, приходил ли кто-то до меня к такому же выводу. И сразу же выяснил, что такой человек – именно человек, а не вампир – уже жил на земле. Это был Сиддхартха Гаутама, известный как Будда. Я решил исследовать его учение и обратился к древним текстам. Однако здесь меня ждало разочарование. Слова Будды были впервые записаны только через пятьсот лет после того, как были произнесены. До этого они передавались устно. Очень трудно было отделить его подлинное учение от позднейших наслоений. Однако я заметил одну странную вещь. Будда никогда не отвечал на вопрос, почему существует сочащийся страданием мир, хотя такие вопросы ему задавали не раз. Он говорил, что для раненного стрелой неважно, кто ее выпустил – важно ее вынуть. Это меня поразило. Тут, извиняюсь, нарушена элементарная логика – как же неважно? Пока мы будем вынимать одну стрелу, он другую выпустит… Я сразу подумал, что у Будды был какой-то договор с вампирами древности. И скоро нашел доказательства. Но не в человеческих документах, разумеется, а в сохранившихся препаратах из старых вампотек.
– А где они сохранились? – спросил я.
– Теперь ничего уже не осталось, – сказал Дракула. – Вампиры умеют заметать следы. Но я обнаружил на Шри-Ланке следы древней ДНА, которые позволили мне заглянуть в историю Будды. И я узнал, что именно произошло две с половиной тысячи лет назад…
Дракула замолчал, словно раздумывая, говорить ли дальше.
– Пожалуйста, продолжайте, – попросил я.
– Будда мыслил почти так же, как я – только с человеческих позиций. Он рано постиг, что жизнь полна страдания. Одновременно он увидел, что единственным источником этого страдания является человеческий ум. Логика Будды была простой. Если ум – это орган, вырабатывающий страдание, следовало установить, какие именно движения ума его вызывают. Будда исследовал этот вопрос и пришел к выводу, что страданием являются все движения ума «Б» без исключения.
– А удовольствие? – спросила Гера.


Бэтман Аполло: Будда.

Tags: #Пелевин, Буддизм, Бэтман Аполло, Персонажи Пелевина, Энциклопедия Пелевина, философия, цитаты
Subscribe
promo orden_z_flaga january 23, 2018 01:04 1
Buy for 10 tokens
В поисках внутреннего Буратино Абсолютный Буратино Пять загадок Буратино
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments