Joker (joker000) wrote in orden_z_flaga,
Joker
joker000
orden_z_flaga

Алексис II

Полное имя Алексис II де Киже.

Я собираюсь рассказать о себе молодом — и правильнее было бы, конечно,
писать про «Алексиса» (мое официальное имя) или хотя бы про «Алекса»
(это значит «беззаконник» на смеси греческого с латынью, шутил мой
куратор Галилео).


Алексис едет на встречу со Смотрителем Никколо Третьим, и размышляет о себе.
Фельдъегерь в красной камилавке склонил красивое лицо к окошку
самоходной кареты и сказал:
— Дорога до станции не так уж далека, сударь. Дам вам совет — начинайте
покаяние прямо сейчас. Тогда нам не придется ждать в чистом поле, пока
вы его завершите…
Совет его был весьма настоятельным: договорив, он закрыл окошко, и я
оказался в темноте.
Перед личной встречей со Смотрителем полагается очистить душу, совершив
так называемое Большое Покаяние — вспомнить всю свою жизнь и раскаяться
в совершенных грехах («переосмыслить» их, как поясняют монахи Желтого
Флага).


Если покаяние было успешным, Ангелы посылают кающемуся знак, и на него
нисходит глубокий сон. Так случилось и со мной — я заснул сладко и
беспробудно, и не заметил толком, как меня перенесли из кареты в
почтовый монгольфьер, летевший в Михайловский замок: мне только
запомнился длинный коридор, по которому меня волокли.
Когда я проснулся, в ободранной кабине монгольфьера не было никаких
фельдъегерей, а одни тюки с почтой: возможно, мои грозные сопровождающие
требовались на тот случай, если из меня при покаянии начнут исходить
бесы… Но я не додумал эту мысль: в окошке уже видна была кордегардия
Михайловского замка — и его сверкающие башенки, озаренные утренним
солнцем, трепещущие разноцветными флагами… Мы снижались.


Во время разговора со Смотрителем Алексис узнает что он приемник Николло Третьего, будущий Смотритель.
Я совершил перед Смотрителем тройное простирание — как того требовал
этикет (обычно выпускники государственных школ совершают этот ритуал
перед пустым креслом Далай-Папы). Закончив, я так и замер на коленях.
— Можешь встать, — сказал Смотритель. — Ты знаешь, почему ты здесь?
— Нет, ваше Безличество, — ответил я, поднимаясь.
— Если со мной что-то случится, тебе придется сесть в это кресло. Ты мой
преемник. Так сказать, запасной Смотритель. Совсем не такой, как я.


Алексис узнает о Фехтовальщике.
— Мы бы не мелочились. Дело в том, что двух прежних Смотрителей,
пытавшихся провести ритуал, убили.
— Убили? — выдохнул я. — Я никогда не слышал, что кто-то из недавних
Смотрителей умер насильственной смертью.
— На самом деле смертей было гораздо больше, — сказал Смотритель. — Мы
просто держим их в секрете. Я не первый ношу имя Никколо Третий. Тот,
кто был до меня, ничем от меня не отличался. Ты же совсем другой.
Это прозвучало жутковато, абсурдно — но я сразу поверил.
— Кто их всех убил? — спросил я.
— Мы называем его Великий Фехтовальщик.
— Странное имя.
— Многие думают, что это одержимый местью демон, упомянутый в дневнике
Павла. Лично я в такое не верю — непонятно, почему Фехтовальщик появился
только сейчас. Можно предположить, конечно, что последние две сотни лет
он старательно тренировался в аду. Кто это в действительности, откуда он
приходит и что за сила его направляет, мы не понимаем. Может быть, за
Фехтовальщиком стоит кто-то из великих соликов, обретших над Флюидом
невероятную власть. Но в таком случае Ангелы должны видеть, как он
создает вихрь Флюида, а они этого не наблюдают.


Познакомился с Юкой.
Я увидел Юку в выпускном альбоме Оленьего Парка — так называлось
заведение, где готовят «зеленок» (только теперь я выяснил, что за
департамент прислал мне в подарок странный женский бюст). Альбом
оказался на столе в моем кабинете — видимо, его подбросили специально.


Первое чувство, которое я испытал, увидев в альбоме Юку, напоминало
обиду. Ее нарядили ангелочком. А она, несомненно, была ангелом на самом
деле — поэтому выдавать ее за ангелочка казалось кощунством и
издевательством. Я никогда не видел такого трогательно красивого лица
(про все остальное я даже не говорю — «зеленки» совершенны абсолютно).


Она была в том же ангельском наряде, что и в фотоальбоме — видимо,
администрация Оленьего Парка серьезно относилась к правам заказчика и не
хотела, чтобы ей вчинили иск, уличив в несоответствии товара его
рекламе. И еще Юка показалась мне куда красивее, чем на фотографии.
Теперь на ее лице уже не было грусти.
Она подняла на меня глаза, улыбнулась и сказала:
— Кушать подано!


Во второй раз Алексис встретился со Смотрителем вместе с Юкой.
— Спасибо, что навестили дядюшку, — раздался хриплый голос у нас за спинами.
Я обернулся и увидел стоящее в дверях кресло на колесиках. У него была
высокая красная спинка, и оно походило на строгий и минималистичный
походный трон.
На троне сидел Никколо Третий в пестром домашнем халате, расшитом
человеческими и звериными рожицами. На его лице была черная маска. А на
коленях лежал сложенный веер. Идеальный парадный портрет, подумал я, не
хватает только мальчика и девочки с букетами ромашек… Впрочем, почему не
хватает, это мы и есть.


Через некоторое время поле третьей встречи со Смотрителем, Никколо Третий был смертельно ранен Фехтовальщиком.
Однажды днем, когда Юка, по своему обыкновению, куда-то исчезла, а я
выполнял свою рутинную медитацию над гравюрой Павла (теперь
монах-наставник заставлял меня воображать постепенное строительство
башни, затем — ее медленное разрушение силами природы, и так много раз
подряд), в Красный Дом ворвался Галилео.
С первого взгляда я понял: случилось что-то жуткое. Галилео был небрит,
непричесан и бледен, а его глаза были окружены темными кругами — таким я
не видел его никогда.
— Алекс, мы едем к Смотрителю. У тебя минута, чтобы одеться.


— У нас и вправду мало времени, — сказал Смотритель.
Я вздрогнул. Его голос звучал странно и неестественно.
— Горло меня не слушает, Алекс, — продолжал Смотритель, — я говорю через
Флюид. Меня, как ты видишь, убили. Постарайся, чтобы этого не случилось
с тобой.
— Кто? — спросил я.
Смотритель закашлялся — и я с трудом узнал в этих звуках знакомый смех.
— Фехтовальщик, кто же еще. Галилео, покажи ему хронику… Он все тебе
объяснит. Пока я жив, я должен передать тебе свой крест.


На тыльной стороне ладони Смотрителя стала проступать татуировка —
павловский крест с раздвоенными острыми концами. Его середину закрывал
лик солнца. Рисунок был выполнен в простой и благородной манере,
напоминающей о древних алхимических трактатах. Сначала крест и солнце
были желтыми, а потом сделались отчетливо-оранжевыми.
— Не убирай руку, — сказал Никколо Третий.
Он с неожиданной легкостью приподнялся (мне почудилось, что его грудь
заскрипела), коснулся креста мизинцем другой руки, повел по нему ногтем
— и рисунок вдруг сдвинулся с места, проехал по среднему пальцу
Смотрителя (при этом уменьшившись и искривившись, словно перешедший на
другую поверхность луч), поднялся по моему среднему пальцу — и оказался
на моей руке, став в точности таким, как прежде.


Алексис прошел обучение управлению флюидом у Невозвращенца Менелая.
— Понятно, — сказал я. — Невозвращенец Менелай — наш мотор.
— Невозвращенец Менелай — специалист по управлению Флюидом, — сказал
Галилео. — Он учил этому искусству прежних Смотрителей. И будет учить тебя.
— Я уже начал, — улыбнулся Менелай и подмигнул. — Я немного рассказал
про Флюид, пока ты спал…
Только теперь до меня дошло, кто был мой невидимый собеседник из сна.
Это был Менелай — я помнил его голос.


После завершения обучения и встречи с Ангелами,
Алексис посещает Комнату Бесконечного Ужаса.
— Тебе следует посетить Комнату Бесконечного Ужаса. Не сказал бы, что
это приятное приключение, но именно оттуда новый Смотритель должен выйти
в Михайловский замок к свите… Тебе уже пора там быть. Удачи.


В этой комнате я заранее был готов испугаться — и я испугался. Но на
запредельный ужас происходящее все-таки не тянуло. Тем более что фигура
не приближалась ко мне: она ходила взад-вперед на почтительном
расстоянии, как бы ожидая, что я обращу на нее внимание.
Я осторожно повернулся. Странная фигура стала теперь видна лучше.
Это был не человек.
Это был призрак — словно бы принявший человеческую форму клуб тумана. В
его смутном абрисе можно было, сильно напрягая глаза, различить
некоторые детали: бороду и нелепый кафтан с воротом, похожим на
вывернутое голенище.


— Добрый вечер, Ваше Величество! — сказал он, приседая в поклоне. —
Давно не имел счастья вас видеть. Если вы позабыли, меня зовут Алексей
Николаевич, или просто Алексей. Не трудитесь отвечать, я все равно
сейчас не услышу. Пойдемте, как обычно, в мою комнатенку. Там мы сможем
спокойно поговорить…


— В ночь с десятого на одиннадцатое марта одна тысяча восемьсот первого
года, через сорок дней после новоселья, император Павел Первый был
умерщвлен в своей спальне заговорщиками. Как открыли недавно наши
историки, смещение Павла произошло по типичной для русских революций
схеме: английский посол напоил нескольких офицеров и велел им убить
государя — что те, как и положено русским европейцам, немедленно
исполнили. Замечу кстати, что на этом убийстве, по большому счету, и
прервался европейский вектор развития России — страна наша стала опять
сползать в еврозавистливую азиатчину. Мало того, изменился весь ход
истории. Если бы не это омерзительное злодеяние, никакой войны с
Наполеоном не было бы, и Россия устремилась бы в иное будущее, да и
Европа тоже. Причем даже победить Наполеона удалось исключительно
благодаря военной реформе Павла. Если б не он, у Кутузова просто не
оказалось бы современной артиллерии… Впрочем, я отвлекаюсь. По одним
сведениям, императора задушили шелковым шарфом. По другим — ударили
золотой табакеркой в висок.


— Оказалось, — продолжал Алексей Николаевич, поглядывая в мою сторону, —
что дух Павла вовсе не считает себя привидением, гуляющим по
Михайловскому замку. Он успел выстроить в своем воображении целый мир —
подробно продуманный, стройный и законченный, где, насколько мог судить
мой предок, не было никаких внутренних противоречий. Чтобы объяснить
возникновение своего мира из ниоткуда, Павел выдумал эту невероятную
историю с опытами Месмера, якобы создавшими новую вселенную… Свою мечту
сделаться императором-папой, или, если угодно, высшим магистром всего
таинственного и возвышенного, он воплотил в чрезвычайно странном ритуале
/Saint Rapport./ В записках моих образованных предшественников ритуал
этот называют «царской теургией».


— Так вот, Ваше Величество, я перехожу к
главному. Дело в том, что Павел… вовсе не считал себя Павлом. Это был,
если можно так выразиться, невообразимый случай амнезии, развившейся у
потустороннего существа. Павел нашел способ как бы перевоплощаться
внутри своего миража, изменяя и достраивая себя и свой причудливый
субъективный мир. Может быть, правильнее сказать, что каждые несколько
десятков лет он терял память, как змея кожу, — и обзаводился новой.
Вместо двухсотлетнего старца он ощущал себя молодым и полным сил
человеком, ничуть не растратившим своей способности любить — и
изумляться окружающему миру. Мало того, в пучине смерти он
эпикурействовал, наслаждаясь всеми радостями жизни…


— Рад возобновлению нашего знакомства, — продолжал Алексей Николаевич. —
Если я нечаянно напугал вас, не берите в голову. Вы весьма хитроумны и
даже после окончательного доказательства — я имею в виду мою коробку со
слепками — сумеете убедить себя, что все совсем не так… Я знаю… Помню.
Он едко засмеялся.
— Я уверен. Ваше Величество — вы вывернетесь и на этот раз…


От ангела воды Алексис узнает правду о Юке.
Никколо Третий сказал, что в нашем мире не используют baquet. Это не так. Несколько приборов у нас осталось, и Ангелы тщательно следят за каждым. Твоя подруга Юка – порождение одного из них, установленного в Оленьем Парке.

– Она фрейлина категории «Зеленые Рукава». «Зеленки» – своего рода овеществленные галлюцинации. Сгущения Флюида. Это не совсем люди. Они не существуют отдельно от того, кто их воспринимает. Во всех прочих смыслах они так же реальны, как ты сам – но лишь на то время, пока ты их видишь.
Мне показалось, что у меня в груди перевернулось ведро с ледяной водой.
– Но ведь «зеленку» видят и другие, – сказал я. – Гости, слуги и так далее. У них тоже галлюцинация?
– Фрейлина «Зеленые Рукава» – не галлюцинация, – сказал Ангел. – Это овеществленная галлюцинация. Она не мерещится. Она есть. Но не всегда. Она существует, когда ты ее видишь. Или когда ее видят другие. Но другие обычно видят ее недолго – тогда, когда она возникает перед ними в обществе своего господина. Сама она никому из них не явится.


– Когда ты что‑то говоришь «зеленке», ты входишь в контакт с дежурной группой медиумов‑драматистов Оленьего Парка. Они находятся в другом состоянии сознания – или, скажем так, у них иная субъективная скорость времени. Когда ты задаешь Юке вопрос, они совещаются, какой ответ лучше дать. В их субъективном времени каждый раз проходит несколько минут перед тем, как Юка отвечает. Так что у них полно времени на размышление. Именно поэтому она такой интересный собеседник.

Алексис получает задание оживить Кижа и сослать его в Сибирь.
– В управлении Флюидом есть три ступени. Павел назвал их «мертвая», «живая» и «предельная». Мертвая – это искусство обращения с материей. То, чему учил Менелай. Теперь тебе предстоит создать живое существо, причем сразу человека. Это и сложно, и легко. Легко, потому что тебе не надо ничего выдумывать. Киж – как бы форма, которая пропустила через себя уже много отливок. Воскресив Кижа, ты постигнешь «живую» ступень.
– Хорошо, – сказал я. – А зачем ссылать его в Сибирь?
– Затем, – ответил Ангел, – что никакой Сибири у нас нет. Тебе придется сотворить ее заново, как сделал Павел.
– Что? Всю Сибирь?
– В известном смысле да. Тебе предстоит создать своего рода мешок восприятия, или пространство возмездия, куда низвергнется Киж. По сути, это сотворение нового мира. Оно требует высочайшего душевного напряжения и мобилизации всех эмоциональных сил. Такая ступень власти над Флюидом называется «предельной».


Внешне все выглядело просто. Подняв руки и повернув их ладонями к темной нише, я ушел в глубокое сосредоточение, позволив Флюиду открыть мне все то, о чем я только что рассказал. Никаких пассов я при этом не совершал – подозреваю, что Месмер в свое время делал их исключительно из артистизма.
Когда мне удалось правильное волеизъявление (теперь я знал, что это сложно лишь в первый раз), раздался сухой треск – и комнату заполнили разноцветные огни, подобные северному сиянию. Сияние было густым, как туман в дождливое утро – и совершенно скрыло за собой стенную нишу.
Aurora Borealis, подумал я, опуская руки. Павел и Франц‑Антон не зря выбрали это имя…
Дело было сделано.
Прошло полминуты, сияние рассеялось – и я увидел Кижа.
Он стоял на коленях. На его руках были кандалы, прицепленные к стенным крючьям (я не сковывал его специально – но испытал облегчение при виде этого железа).
Киж был в точности таким, каким я его представил: мундир, двууголка с опушкой, курносое лицо, чуть бульдожьи глаза навыкат. На полу перед ним лежал мешок – залатанный и объемистый, перевязанный розовой лентой (с похожим часто рисуют новогоднего Дедушку Клауса). А рядом был какой‑то рулон – не то одеяло, не то свернутый матрас.
Ни мешка, ни одеяла я точно не создавал. Видимо, мироздание представляло себе Кижа лучше меня.


Но я уже справился с собой. Направив подрагивающий стальной клинок в нишу, откуда совсем недавно вылупился мой жуткий гость, я собрал весь свой гнев, всю бушующую во мне ненависть, все свое оскорбленное и растоптанное достоинство – и, взмыв на их обжигающей волне над временем и пространством, закричал:
– В Сиб‑и‑и‑ирь! Пешко‑о‑о‑м! Шагом а‑а‑арш!
И опять мне почудилось, будто эти слова исторг из себя не я, а овладевший мною дух великого императора, привычного не только к тишине алхимической лаборатории, но и к грохоту солдатских сапог.
Вслед за этим произошло нечто невообразимое – и совершенно мне прежде незнакомое.
Мне показалось, что я – камень в плотине. Сзади была бесконечная толща Флюида, давившего мне в спину. А единственная щель, сквозь которую Флюид мог вырваться на свободу, осталась на острие моей фалькаты.
С нее как бы ударил луч, проколовший наш мир – и создавший за ним какой‑то быстро вытягивающийся мешок, где, как по волшебству, появились снега, избенки, остроги, реки, мосты и лошадки с присланных мне рисунков. А потом я увидел быстро перебирающую руками и ногами фигурку Кижа, падающую прямо на них.
Он шлепнулся в снег, встал, отряхнулся – и увернулся от вонзившейся рядом фалькаты (сотрясение Флюида вырвало ее из моей руки). Затем он поймал упавший на него мешок, следом – свой свернутый мундир и, наконец, ловко подхватил поднос с вином и остатками жаркого, причем стоящий на подносе графин даже не опрокинулся.
Секунду или две созданный мной снежный мир сверкал передо мной ярко и широко, обдавая меня свежим морозом и неожиданным солнцем. А потом пуповина, соединявшая меня с длинным рыбьим пузырем нового измерения, лопнула, Сибирь исчезла, и на ее месте опять появилась ниша с торчащими из кирпичей крючьями.
Никаких следов Кижа в комнате не осталось.


– Что это? – спросил я, поднимая его.
– Ключ от часовни Кижа.
– Кижа?
– Да, – сказал Ангел. – Теперь, когда Киж в Сибири, у тебя есть туда доступ. Ты можешь вновь увидеть своего предка. Его часовня находится точно напротив церкви, где мы сейчас, в противоположном конце замка. Вход возле статуи Лаокоона.
Я понял, о какой статуе он говорит, – это был древний грек, сражающийся с огромными змеями.
– Зачем нужна часовня Кижа? – спросил я.
– Смотритель приходит туда, если у него есть серьезные вопросы к бытию. Киж способен на них ответить.
Я не выдержал и засмеялся.
– Я видел этого господина и не сомневаюсь, что он ответит на любой вопрос с ходу. Особенно на серьезный вопрос к бытию. Вот только я не уверен, что у меня в скором времени появится желание у него консультироваться.
– Не гордись, – усмехнулся Ангел. – Киж – оракул Смотрителей. Ответы, которые он дает, глубоки и серьезны. Обращаться к нему можно лишь раз в году. Все остальное время его часовня будет для тебя закрыта.


Пользуясь опытом с Кижом, Алексис сделал Юку настоящим человеком.
Я четко знал, чего хочу. Мне следовало сделать Юку независимой от Оленьего Парка, перенеся уже существующее облако смыслов в ее собственную голову – чтобы я смог наконец любить ее саму, а не синклит бритых медиумов.

– Сейчас она звезда, – сказал Ангел Воды, – а потом станет падающей звездой…
Я не увидел его, только услышал голос.
В конце концов, подумал я в ответ, все люди вокруг – да и я сам – тоже падающие звезды. Превратить Юку в существо, полностью мне равное, не кажется мне преступлением против человечности.


Новая Юка захотела узнать как устроена техника в Идилиуме.
– Хорошо, – сказал я. – Сдаюсь. Я не знаю. Не знаю, как все работает. И не хочу знать. Потому что я вообще не пользуюсь ни телефоном, ни телевизором. Их делают для бедняг, не знакомых с абсорбциями.
Сказав это, я почувствовал себя совсем глупо. Можно подумать, я сам был хорошо с ними знаком.
– А ты можешь найти кого‑нибудь, кто знает? – спросила Юка. – Пригласи его. Пусть расскажет. Ты же Смотритель.


Мой месячный отпуск еще длился, и следовало пользоваться случаем. Я поговорил с Галилео, и он сказал, что лучшим специалистом по этим вопросам считается блаженный архат Адонис из Железной Бездны. Он жил в главном монастыре ордена.
– Там разрабатывают технические приборы, – сказал Галилео. – Телефоны, телевизоры, холодильники, пылесосы. И поющих Бенов тоже. Архат Адонис довольно занятый человек, но Смотрителю отказать не посмеет. Лучше него про технику не расскажет никто. Хотя его речи не всегда понятны – он употребляет слишком много ветхих словечек.


Адонис внимательно уставился на меня.
– Что тебе известно о происхождении нашего мира? – спросил он.
Я хотел спросить, что об этом известно самому Адонису, – но осекся. На плече старика были знаки достоинства одного из высших иерархов Идиллиума – наверняка он знал куда больше моего.
– Я получил посвящение от Никколо Третьего и от Ангелов, – ответил я. – Юка тоже.
– Хорошо, – сказал Адонис. – Если так, покойный Никколо должен был объяснить тебе, что мы прячемся в тени мира, от которого отпочковались два столетия назад. Когда я учу монахов, я сравниваю Ветхую Землю с небесной ширмой, заслоняющей нас от лучей Абсолюта.
– Что…
– Только не спрашивай, что такое Абсолют, – махнул Адонис рукой. – Просто представь себе жаркое безжалостное солнце. Ветхая Земля полностью открыта его лучам. Это мир жестких необходимостей и твердых причинно‑следственных связей. Ветхая Земля как бы принимает удар космоса на себя, оставляя нас в тени. Поэтому Ветхая Земля ведет мучительный торг с материей за право пользоваться ее законами для своего блага, а мы свободны от этой необходимости.
– Так что это за белые штучки? – повторил я. – Почему они то большие, то маленькие?
– В белых, как ты выразился, штучках содержатся симпатические наполнители. Субстанции, через которые прибор связан с силами Огня, Воздуха, Воды и Земли. Энергии элементов, соединяясь, исполняются благодати и заставляют прибор действовать по назначению.
– Я ей так и объяснил, – сказал я, победоносно поглядев на Юку. – И в фаланстере нам говорили то же самое. Но если кто‑то из учеников спрашивал, почему нельзя заставить телефон делать что угодно – например, летать по небу или превращаться по ночам в красивую девушку, – ни один преподаватель не мог внятно ответить.


– С техникой обстоит точно так же. Мы можем лишь повторять формы, уже существующие в мире.
– Значит, все эти вещи придумывают на Ветхой Земле, – повторила Юка.
– Да, – ответил Адонис. – Только не спрашивай как – наши пути давно разошлись, и это будет сложно понять. Когда их инженеры, поторговавшись с материей и заручившись ее согласием, делают новый телевизор и телефон, нам достаточно знать, что материя не возражает. Разрешение распространяется на нас тоже. Точно так же медиумы Франца‑Антона создавали когда‑то горы и реки, не вдаваясь в тонкости геологии, поскольку горы и реки уже были в мире.



После раскрытия Алексисом тайны Фехтовальщика , тот попытался его убить.
Я ожидал увидеть на другом конце потока демоническую женщину в маске Анубиса – но ее там не было. Вместо нее я ощутил на другом берегу напряженный, сильный и неумолимый ум – он формировал из Флюида нечто страшное…
Да.
Он придавал ему форму Великого Фехтовальщика, безжалостного и неуязвимого убийцы. Свирепая жестокость этого существа уже присутствовала в проходящем сквозь меня потоке Флюида. Ночные кошмары Ветхой Земли оказались для этого отличным материалом – создатель Великого Фехтовальщика мог не слишком напрягать воображение.
Но самое ужасное было в том, что я хорошо знал создателя. Я чувствовал его, но никак не мог понять окончательно, кто это – он как бы отворачивался от меня, не давая заглянуть себе в лицо. Потом он заметил, что за ним кто‑то следит, оглянулся – и я узнал его.
Это был Галилео.


Мне навстречу бежал Великий Фехтовальщик. Я ожидал встречи – но не думал, что она случится так скоро.
На этот раз он не походил на человека. Он напоминал огромного паука с большой белой маской вместо головы и тела – той самой ужаснувшей меня маской, что я увидел на экране миг назад: опрокинутое к потолку лицо с двумя удивленными дырами глаз и множеством дырочек поменьше вместо рта и носа.
Из‑под маски выходили шесть голых окровавленных ног и не меньше дюжины рук. Они были перемешаны таким несуразным образом, что делалось ясно: они не могут принадлежать живым людям. Тем не менее этот сшитый из человеческих конечностей паук перемещался по коридору, и очень быстро. В его поднятых руках блестело занесенное для удара оружие: железные пики, ножи, крючья – и, конечно, обычные для моих кошмаров табакерка и шарф.
Я бы поразился мрачному воображению Галилео, если б не видел только что поток Флюида, сгустившийся в это существо: часть форм уже присутствовала там, а часть, верно, была взята из моих собственных страхов.


На миг я увидел озаренных голубым лунным светом медиумов, сидящих вокруг baquet – и пустое кресло в стенной нише. Оно стояло точно напротив меня. А потом лунный свет померк, медиумы исчезли, мир снова сделался ярким и четким – а в кресле возник мрачно глядящий на меня Галилео.
Я пошел на него, еще не зная, что сделаю. Но в этот момент дверь за моей спиной вылетела от страшного удара, и инстинкт заставил меня отшатнуться в сторону.
Это движение спасло мою жизнь – и погубило Галилео. Летевшая мне в спину пика вонзилась ему в грудь. Удар был таким сильным, что пригвоздил его к стене вместе с креслом.
Я обернулся и увидел в дверном проломе Великого Фехтовальщика. Он занес в воздухе еще одну пику, держа ее сразу двумя левыми руками, замер – и стал медленно валиться на бок, распадаясь на части.


После проведения Saint Rapport и посещения Железной Бездны Юка и Алекс решили найти Храм Последнего поворота.
– У тебя пятнадцать минут на то, чтобы позавтракать, – ответила она. – Потом пора будет отправляться.
– Куда ты собралась?
Она кивнула вверх.
– В Храм Последнего Поворота.
– Ага, – сказал я. – А с кем?
– С тобой. Не с ним же…
Она указала на стоящий в углу комнаты бюст Месмера.
Только тогда я заметил на его мраморной голове черную треуголку Павла – ее золотая тесьма ослепительно блестела на солнце. Раскрытый бархатный футляр, похожий на разинутую пасть, лежал на полу.
– Что ты себе позволяешь? – спросил я. – Это очень ценная реликвия, которую Смотрители надевают только в день Saint Rapport. Ее нельзя таскать куда попало и вообще трогать.
– Я обращалась с ней аккуратно.
– Зачем ты ее принесла?
– Это наш билет наверх, – сказала она. – В Храм Последнего Поворота.
– Почему?
– Помнишь, ты говорил, что во время Saint Rapport ты сотворил лестницу и стоящего на ней Ангела?
Я кивнул.
– Создай опять эту лестницу. Не такую же, а ту самую. Только не где‑то вверху, а у нас под ногами.
– А потом?
– Мы поднимемся по ней в Храм. Как Трое Возвышенных.


Когда мы повернули, идти сразу стало легче – проходы между руинами сделались шире, и нам почти не приходилось обходить препятствия. Мы оказались на чем‑то вроде главной улицы – и приближались теперь к той точке, куда вместе с нами брели каменные Павлы.
Улица сужалась – а Павлов вокруг становилось все больше: вскоре мы уже пробирались сквозь их неподвижную толпу. А потом стены сошлись и улица кончилась.
В тупике стояла каменная плита с заостренным верхом, похожая на плоский обелиск. На ней была длинная надпись.
Изваяния стояли вокруг так густо, что протиснуться между ними было невозможно – но перед самим обелиском оставался небольшой треугольник пустоты. Чтобы попасть в него, нам с Юкой пришлось пролезть между каменными ботфортами.
На обелиске было высечено:

Я, Павел, отразился в сем Зеркале, стал Змеем, заглянул в свое сердце – и отверг оцепенение вечности, выбрав бег мгновения. Я увидел, что моя судьба – быть потоком Флюида, меняющим форму, вечно юным, готовым удивляться каждому дню и ночи. Каменный Змей, оставшийся за мной, пусть станет мне памятником – и назиданием тому, кто захочет, подобно мне, повернуть рычаг.


– Ну а где Зеркало? – спросил я.
Юка кивнула на обелиск с надписью.
– Вот оно.
– Почему ты так решила?
– Здесь написано: «в сем зеркале». Надо просто повернуть это колесо, и что‑то произойдет.


Я увидел Юку, идущую к обелиску. Юку, машущую мне рукой. И наконец Юку, нажимающую на древко эспантона, чтобы каменное колесо сделало свой последний поворот.
Это действительно было похоже на волну, проходящую по змеиному телу, – только само тело возникало лишь вслед за волной. Змея проявилась уже почти вся, от хвоста к голове, и теперь передо мной возникала быстрая последовательность ее последних срезов.
Юка отпускает древко копья. Юка поворачивает голову. На ее лице – не то восторг, не то страх. Она поднимает взгляд, ее глаза широко раскрываются – а потом свет, бьющий из зеркала, пронизывает всю змею одновременно, превращает ее во что‑то непостижимое и уносит с собой…
На миг мне показалось, что я вижу странный, бесконечно прекрасный сад – и различаю множество испепеленных змей, ставших в нем травами и цветами (это не было похоже ни на что из мне известного – я просто пользуюсь единственным доступным мне сравнением). Все собранные там древние умы, среди которых была теперь и Юка, не отрываясь глядели в точку, откуда приходил к ним этот луч.
И я понял – я тоже могу посмотреть сейчас в раскрытый глаз этой великой тайны, и со мной, скорее всего, случится то же, что и с теми, кто осмелился на подобное прежде.
Но я опустил глаза.


Я поглядел на гранитное колесо. Торчащий из него эспантон опять был готов для последнего поворота. Наверно, при иных обстоятельствах у меня не хватило бы куража, но помогло отчаяние. Я хотел только одного – вернуть Юку. Не давая себе времени на колебания, я нажал на древко – и колесо повернулось.
В этот раз не было ни темноты, ни молний. Сперва мне показалось – не произошло ничего вообще.
А потом я заметил, что обелиск стал зеркалом.
Замирая от ужаса, я поднял глаза.
Из зеркала на меня смотрел Павел Алхимик. Он был одет в черный мундир с восьмиконечной алмазной звездой, а на голове у него была та же треуголка, что на мне.
Зеркальный Павел дрожал и переливался. Казалось, в лицо ему бьет поток электрического ветра, заставляя его кожу светиться. Павел протянул мне руку – и я заметил, что моя собственная рука независимо от меня повторила то же движение. А потом Павел улыбнулся, и на глазах его – быть может, от неощутимого ветра – выступили слезы. Он что‑то сказал. Я не слышал его слов, но понял их смысл.
Я и был тем потоком Флюида, в который он превратился. И сейчас Павел видел будущее. Он видел, как сбывается его план. Он радовался своей великой удаче – и печалился своему великому горю. Я был тем, чем ему предстояло стать. Но я не был им, Павлом. Я был самим собой, что бы это ни значило.
Мы глядели друг на друга долго, очень долго, а затем наш контакт нарушился – Павел начал отдаляться, зеркало потускнело и за несколько секунд превратилось в камень. В нем не было высечено ничего.


Юка не обманула. Она действительно вернулась ко мне – следующим же вечером. Она не помнила ничего о нашем приключении, и я решил не расстраивать ее рассказом – по множеству причин. И потом, я даже не знал, что сказать о ее странной судьбе.
Стала ли эта бесконечная каменная змея одним из цветов, какими окружает себя в своем тайном саду наш Создатель? Или встречей с Ним была именно вспышка, сжавшая Юку до мгновения, где Он обитает?
Юка осталась той самой Юкой, что я знал с нашей первой встречи – она помнила все до той минуты на закатной террасе, когда я вынул свою треуголку из‑под стола.
Теперь ее вновь создавали медиумы и шивы Оленьего Парка. Но это уже не вызывало во мне никаких возражений. Не вызывает и сейчас: меня не тянет повторить свой безумный эксперимент, потому что я знаю, чем он закончится для меня и для нее.
Пожалуй, я счастлив – если в словах этих есть какой‑нибудь смысл.


И здесь мне хочется процитировать на прощание Павла Алхимика:
«Omnia est nihil. Nihil est omnia. Как много эти слова говорят понимающему… Как мало в них смысла для озабоченно летящего в никуда дурака, уверенного, что в словах сих нет ничего для него нового, поскольку он, дурак, уже много раз не умел их понять… Знание это, когда припадаешь к нему по‑настоящему, уничтожает любую скорбь. Но мы до последнего держимся за свою боль, справедливо подозревая, что она и есть мы сами и, если отнять ее у нас, мы больше нигде себя не найдем. Поэтому к свободе мало кто спешит, а кто обрел ее, на всякий случай помалкивает» (ПСС, XIX, 325–326).
А некоторые, добавлю я от себя, так и стоят у последнего поворота, пугая сотрудников и посетителей игрой на флажолете.
Нетрудно заметить: раз я все еще дую в его дырочку, значит, мне пока что нравится быть привидением, галлюцинацией, рассыпающейся пустотой – а также опорой Отечества, создателем Вселенной и собеседником Ангелов…
Но ты ведь не осудишь меня за это слишком строго, мой неведомый друг – ибо не таков ли в точности и ты сам?

Алексис II де Киже,
Михайловский замок,
Идиллиум,
216 ADFA


Участие в произведениях Пелевина:
1. Главный герой романа "Смотритель. Орден желтого флага".
Смотритель. Орден желтого флага. Цитаты.
2. Главный герой романа "Смотритель. Железная бездна".
Смотритель. Железная бездна. Цитаты.
Tags: #Пелевин, Персонажи Пелевина, Смотритель, Энциклопедия Пелевина, цитаты
Subscribe

promo orden_z_flaga january 23, 2018 01:04 1
Buy for 10 tokens
В поисках внутреннего Буратино Абсолютный Буратино Пять загадок Буратино
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments